И еще где-то читал, что он сам в итоге разочаровался в своем открытии, потому что на других объектах, кроме гороха, и на других признаках оно не подтверждалось. Да, да. Вообще поразительно, насколько Менделю везло с объектами до публикации его единственной работы - и насколько не везло после. Он же работал в монастырском садике, 7х35 метров - причем эти грядки были предназначены вообще-то не для научных опытов, а для нужд монастырской кухни, так что в выборе объектов он был весьма стеснен. Он попытался проверить свои результаты на пчелах - естественно, ничего не получилось (но это для нас "естественно", а откуда Менделю было знать про их экзотический способ определения пола?). Попытался на ястребинке - опять облом, ничего внятного (мелкие цветочки, плохо различимые признаки и склонность к самоопылению - которое у нее, в отличие от гороха, простыми мерами не предотвратишь). После двух неудач подряд он и сам начал думать, что, наверное, красивые закономерности у гороха - это не всеобщий закон, а какой-то частный случай. А тут тяжело заболел его шеф и благодетель - старый аббат Напп, и Менделю пришлось взять на себя часть обязанностей аббата. Потом Напп умер, и Менделя уже официально избрали новым аббатом. Тут уж и вовсе стало не до науки - она все-таки была для него хобби, а монастырские обязанности - долгом. Ну вот и...
де Валь рассказывает, например, про опыты Кёлера и Йеркса Вот да, я так и думал, что говоря об "исключениях, которые, к счастью, были", он конечно же скажет о Йерксе (о Кёлере я тогда не подумал, но это даже еще более очевидно). Но тут самое интересное. С одной стороны - да, Йеркс никогда не принимал бихевиористских догм, полемизировал с Уотсоном и прочими энтузиастами (при том, что они-то к нему относились с большим пиететом), а когда понял, что эта битва проиграна - навсегда ушел в приматологию, которая тогда была совершенно непаханным полем (и между прочим, основал тот самый центр, где работает ныне де Валь). Все так. Но с другой стороны, именно деятельность Йеркса в 1900-х - 1910-х - едва ли не самый наглядный пример того, как любые успехи в экспериментальной психологии неотвратимо толкали ее в сторону бихевиоризма, независимо от теоретических взглядов самого автора того или иного достижения. Это было как с человеком, тонущим в болоте или в зыбучем песке: он хочет выбраться, но чем интенсивнее он пытается это сделать, тем быстрее погружается в трясину.
Что же до той альтернативы, которую пытались предложить Йеркс и Вольфганг Кёлер, то при всем моем огромном уважении к ним... Это не фигура речи - действительно огромном уважении и к их интеллектуальному мужеству, и к тому, что им удалось сделать. Опыты Кёлера, например, переубедили не кого-нибудь, а самого Павлова (после того, как его сотрудники их повторили и убедились, что Кёлер ничего не придумал и не преувеличил). Так что не все тогдашние классики и властители дум были упертыми догматиками, стремившимися замести неудобные факты под коврик.
Так вот и тем не менее. Опыты Йеркса и Кёлера доказали (по крайней мере - тем, кому вообще можно было что-то доказать) наличие самого феномена. Ну а дальше-то что с ним делать? Как с ним работать? Даже простые и скромные сравнительные исследования ("кто кого умнее") сталкивались с огромными трудностями, связанными с разными моторными способностями разных видов. Об исследовании механизмов (реально-неврологических или эвристических) не приходилось и говорить. Собственно, даже и сейчас исследования в этой области все еще в значительной степени остаются на уровне феноменологии - "а вот еще они способны вот на это".
Вот это в основном и сдерживало (и продолжает сдерживать) исследования интеллекта и внутреннего мира животных. А отнюдь не чрезмерный скептицизм исследовательского сообщества или отдаленные последствия господства бихевиоризма. Мы уже более-менее твердо знаем, что феномен есть, но мы все еще довольно плохо понимаем, как к нему подступиться, не жертвуя достоверностью знания.
(Нота-бене: конечно, мне повезло. Все свои студенческие годы я обретался в лаборатории Л. В. Крушинского, и для меня наличие у животных элементов рассудка было не ересью и не потрясением основ, а повседневной данностью, с которой просто предлагалось работать как с любым биологическим феноменом.)
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
timeasmymeasure
no subject
Date: 2017-01-18 05:26 pm (UTC)Да, да. Вообще поразительно, насколько Менделю везло с объектами до публикации его единственной работы - и насколько не везло после. Он же работал в монастырском садике, 7х35 метров - причем эти грядки были предназначены вообще-то не для научных опытов, а для нужд монастырской кухни, так что в выборе объектов он был весьма стеснен. Он попытался проверить свои результаты на пчелах - естественно, ничего не получилось (но это для нас "естественно", а откуда Менделю было знать про их экзотический способ определения пола?). Попытался на ястребинке - опять облом, ничего внятного (мелкие цветочки, плохо различимые признаки и склонность к самоопылению - которое у нее, в отличие от гороха, простыми мерами не предотвратишь). После двух неудач подряд он и сам начал думать, что, наверное, красивые закономерности у гороха - это не всеобщий закон, а какой-то частный случай. А тут тяжело заболел его шеф и благодетель - старый аббат Напп, и Менделю пришлось взять на себя часть обязанностей аббата. Потом Напп умер, и Менделя уже официально избрали новым аббатом. Тут уж и вовсе стало не до науки - она все-таки была для него хобби, а монастырские обязанности - долгом. Ну вот и...
де Валь рассказывает, например, про опыты Кёлера и Йеркса
Вот да, я так и думал, что говоря об "исключениях, которые, к счастью, были", он конечно же скажет о Йерксе (о Кёлере я тогда не подумал, но это даже еще более очевидно). Но тут самое интересное. С одной стороны - да, Йеркс никогда не принимал бихевиористских догм, полемизировал с Уотсоном и прочими энтузиастами (при том, что они-то к нему относились с большим пиететом), а когда понял, что эта битва проиграна - навсегда ушел в приматологию, которая тогда была совершенно непаханным полем (и между прочим, основал тот самый центр, где работает ныне де Валь). Все так.
Но с другой стороны, именно деятельность Йеркса в 1900-х - 1910-х - едва ли не самый наглядный пример того, как любые успехи в экспериментальной психологии неотвратимо толкали ее в сторону бихевиоризма, независимо от теоретических взглядов самого автора того или иного достижения. Это было как с человеком, тонущим в болоте или в зыбучем песке: он хочет выбраться, но чем интенсивнее он пытается это сделать, тем быстрее погружается в трясину.
Что же до той альтернативы, которую пытались предложить Йеркс и Вольфганг Кёлер, то при всем моем огромном уважении к ним... Это не фигура речи - действительно огромном уважении и к их интеллектуальному мужеству, и к тому, что им удалось сделать. Опыты Кёлера, например, переубедили не кого-нибудь, а самого Павлова (после того, как его сотрудники их повторили и убедились, что Кёлер ничего не придумал и не преувеличил). Так что не все тогдашние классики и властители дум были упертыми догматиками, стремившимися замести неудобные факты под коврик.
Так вот и тем не менее. Опыты Йеркса и Кёлера доказали (по крайней мере - тем, кому вообще можно было что-то доказать) наличие самого феномена. Ну а дальше-то что с ним делать? Как с ним работать? Даже простые и скромные сравнительные исследования ("кто кого умнее") сталкивались с огромными трудностями, связанными с разными моторными способностями разных видов. Об исследовании механизмов (реально-неврологических или эвристических) не приходилось и говорить. Собственно, даже и сейчас исследования в этой области все еще в значительной степени остаются на уровне феноменологии - "а вот еще они способны вот на это".
Вот это в основном и сдерживало (и продолжает сдерживать) исследования интеллекта и внутреннего мира животных. А отнюдь не чрезмерный скептицизм исследовательского сообщества или отдаленные последствия господства бихевиоризма. Мы уже более-менее твердо знаем, что феномен есть, но мы все еще довольно плохо понимаем, как к нему подступиться, не жертвуя достоверностью знания.
(Нота-бене: конечно, мне повезло. Все свои студенческие годы я обретался в лаборатории Л. В. Крушинского, и для меня наличие у животных элементов рассудка было не ересью и не потрясением основ, а повседневной данностью, с которой просто предлагалось работать как с любым биологическим феноменом.)